rosendorfer (rosendorfer) wrote,
rosendorfer
rosendorfer

Category:

Карьера Флоренцо Вальдвайбеля-Хостелли

Так как начало творческого пути всемирно известного композитора Флоренцо Вальдвайбеля-Хостелли ныне вполне сознательно покрыто завесой тайны, нельзя точно установить – да и не все ли равно по большому счету? – кто первым вселился в дом по Анненштрассе 14: Флоренцо Вальдвайбель-Хостелли (тогда химик-лаборант и неудачливый поэт) или Эрик Сагассер, пианист. Точно известно зато, что их однокомнатные квартиры выходили на одну лестничную площадку и разделялись лишь тонкой стенкой. Это не имело бы особого значения, если бы Эрик Сагассер не упражнялся. Он как раз получил скромную, но вдохновляющую на новые свершения премию и готовился к музыкальному вечеру, организованному комитетом народного просвещения. Он был молод, прилежен и целеустремлен и, желая стать знаменитым пианистом, он упражнялся. Упражнялся утром, днем, а иногда и вечером. Когда до концерта остались считанные недели, он начал упражняться по выходным. Он играл длинные и сложные гаммы, чтобы придать гибкость пальцам, он играл очень громкие арпеджио, чтобы укрепить кисти. Он играл этюды, элегически-тихие и восторженно-громыхающие. Он играл Баха, Шуберта и Шопена. Он играл Брамса, Скрябина и Бартока. Особенно трудные места он повторял порой до сотни раз подряд. Чтобы слегка передохнуть, он играл какую-нибудь сонату Моцарта. Иногда на огонек заходил коллега, тогда они играли в четыре руки.

Всё это вряд ли бы имело значения для Вальдвайбеля, если бы не уже упомянутая тонкая стенка. Утром и днем упражнения Сагассера не тревожили химика-лаборанта, так как в это время он пребывал в опостылевших стенах фирмы Харланд&Фишер, где вместо написания прекрасных лирических стихотворений вынужден был смешивать какие-то дурацкие порошки и расфасовывать их по склянкам. На упражнения же вечерние Вальдвайбель письменно пожаловался дирекции дома. Жалобу отклонили, так как Сагассер неуклонно следовал Правилам Проживания, строго регламентирующим, когда жильцам разрешено предаваться музыкальным утехам (кроме того пианист не держал дома ни леопарда, ни бордель и никогда не выбивал ковры до шести часов утра, так что к нему было решительно невозможно придраться).

Трудно сказать, кто больше страдает от чужих занятий на пианино – человек музыкальный или немузыкальный. Краткий миг наслаждения, который испытывает первый, слыша особенно красивую сонату, сопрягается с необходимостью прослушать ее сотню раз, так что ближе к концу ценитель в ужасных судорогах корчится на полу при первых же аккордах и принужден навсегда вычеркнуть разучиваемое произведение из списка своих любимых. Немузыкальный же сосед воспринимает любую, даже самую гениальную, игру на пианино, как банальный шум. Флоренцо Вальдвайбель-Хостелли относился ко второму типу: его рудиментарная музыкальность позволяла делить музыкальные произведения на четыре основных типа: тихие, громкие, быстрые и медленные. Национальный гимн он, как поэт, опознавал по тексту.

После упомянутой жалобы положение Вальвайбеля только ухудшилось. Сагассер, вероятно, возмущенный тем, что сосед не зашел к нему, чтобы решить вопрос в частном порядке, а сразу поставил в известность высшие инстанции, с тех пор стал следовать Правилам Проживания с иезуитской точностью. По субботам, когда Вальвайбель валялся в постели и творил, Сагассер обычно не подходил к пианино раньше десяти. Но так как суббота считалась тогда рабочим днем, а музицирование по рабочим дням было разрешено с восьми, то теперь Сагассер вступал ровно в восемь набором особенно пронзительных хроматических рулад. На третью субботу Вальдвайбель охватило такое бешенство, что он швырнул в стену бутылку из-под пива. На это пожаловался уже Сагассер, и Вальдвайбель получил письмо, в котором дирекция дома извещала его, что швыряние бутылок в стену не является музицированием, поэтому не разрешено ни до восьми часов утра, ни после.

Это натолкнуло Флоренцо на мысль. Он купил стиральную доску и попробовал скрести по ней железной вешалкой, но, увы, убедился, что производимый шум этюдам Сагассера и в подметки не годится. Привязывание к стиральной доске пары кастрюль улучшило результат, но незначительно. Тогда Вальдвайбель сколотил деревянный ящик, законопатил швы, вырезал специальные резонансные отверстия и щель в крышке. Через эту щель он просунул в ящик стиральную доску. Теперь, когда Флоренцо скрежетал по ней, звук напоминал доносящийся издали рев стада слонов, терзаемых жесткосердыми погонщиками.

Сагассер вновь пожаловался дирекции, на этот раз впустую. Вальдвайбель немедленно заявил, что производимый им шум ничто иное, как музыка, а в Правилах Проживания нет ни слова о делении музыкальных инструментах на дозволенные и запрещенные.

Ободренный первым успехом Флоренцо сколотил второй ящик и купил более рельефную стиральную доску. То, что он повязал вокруг ящика проржавевшую железную цепь, придало звучанию дополнительной мощи.

На следующий день Вальдвайбель нашел на мусорной свалке огромную крышку от моечного чана. Во вмятину на ней идеально умещалась стопа. Когда Флоренцо прыгал на крышке, она дребезжала так, что закладывало уши. Немалую радость принесло Вальдвайбелю и открытие, что металлический шарик, быстро вращающийся в пузатой стеклянной кружке, издает пробирающий до самых селезенок скрежет.

Теперь арсенал акустического реванша находился в полной боеготовности. Не успевал Сагассер дотронуться до клавиши пианино, как Вальдвайбель бросался к своим инструментам и выдавал такой адский грохот, что у Сагассера опускались руки.

Пианист вскоре оказался на грани нервного срыва. Концерт приближался, регулярные упражнения были нужны, как никогда. Он уже не отваживался играть по вечерам и по выходным. Но мстительный Вальдвайбель порой специально отпрашивался с работы и застигал Сагассера врасплох утром или днем. Умоляющее письмо пианиста Флоренцо оставил без ответа. На просьбу бедолаги пощадить его здоровье и не душить в зародыше его профессиональную карьеру, Вальдвайбель отреагировал покупкой четырех коровьих колокольчиков и электрической дисковой пилы. Вершиной же дьявольской коллекции Флоренцо стала цинковая ванна с плоским дном, в которую наливался тонкий слой воды. Огромный резиновый вантуз, всасывая воду, создавал звуки такой чудовищной силы и неприличия, что дом сотрясался до самого фундамента. Очарованные жильцы не без оснований прозвали этот удивительный феномен «пердежом динозавра».

Флоренцо Вальдвайбель не только собрал внушительный ассортимент шумовых средств, благодаря регулярным тренировкам он управлялся с ними все более виртуозно. Лишь только снаружи доносился первый робкий аккорд, он немедленно включал электропилу. Потом, потрясая колокольчиками, он прыгал к стиральной доске – три удара крышкой моечного чана – скрежет металлических шариков... он смешивал звуки, с удивительным проворством чередовал их последовательность, все быстрее и громче... рокот, скрип, треск, звон заглушали друг друга... подобно впавшему в транс шаману, Вальдвайбель скакал меж своих инструментов, обливаясь потом и колотя руками и ногами то по одному, то по другому, пока вся машинерия не приходила в движение. И когда в бравурном финале душераздирающую какофонию венчал вантуз юрского периода, невольному слушателю казалось, что сотня особенно злых чертей пытается цинично пародировать пасхальный перезвон римских церквей.

Когда Флоренцо Вальдвайбель обессиленно падал в кресло, пианист Сагассер уже давно лежал на кровати, спрятав заплаканное лицо меж подушками. За четыре дня до концерта он так сильно страдал от бессонницы, шумовых галлюцинаций и головокружения, что даже не решался выходить на улицу.

И тут к Сагассеру нежданно явился высокий гость. Музыкальному критику Курту Краппелю было поручено (сыграла свою роль не видная стороннему наблюдателю цепочка протекций и одолжений) отрецензировать выступление молодого пианиста. Краппель, понятно, был человеком занятым и на тот вечер имел другие планы. Вообще-то он не брезговал написанием рецензий и на те концерты, которые он не посещал, но недавно попался. Он отрецензировал сонату «Вальдштейн» вместо прозвучавшей из-за непредвиденного изменения программы Аппассионаты и с тех пор вынужден был выслушивать колкости коллег, интересовавшихся способен ли Краппель отличить диез от бемоля. Поэтому в этот раз критик решил для очистки совести навестить музыканта на дому и уточнить, что тот собирается играть, после чего переписать подходящие пассажи из музыкальной энциклопедии (Это было довольно старая энциклопедия, о которой мало кто знал, так как почти весь тираж пошел под нож в 1945-м. Краппель же находил ее вполне пригодной, разве что слова «еврейско-декадентская заумь» приходилось заменять на «наслаждение для тонких ценителей». В том, что Краппель при переписывании порой путал страницы, энциклопедию винить трудно).

При виде критика Сагассер окаменел от ужаса и почтения. Он предложил немедленно сыграть для дорогого посетителя всю программу. Критик хотел было вежливо поблагодарить и откланяться, но Сагассер уже уселся за пианино и ударил по клавишам – от полноты чувств он совершенно забыл о сатанинском соседе, который незамедлительно приступил к очередной демонстрации своего чудовищного репертуара.

Закусив губу, Сагассер с тупым ожесточением доиграл сонату до конца. Краппель буквально застыл на стуле.
– Подлинное откровение, - сказал он, когда шум за стеной поутих.
– Правда? - изумился Сагассер и был близок к тому, чтобы встать на колени и начать целовать критику руки.
– Кто этот гений? – спросил Краппель и кинулся мимо оторопевшего пианиста к соседней квартире.

Остальное можно рассказать в двух словах. Уже на следующем «Международном фестивале новой музыки» Вальдвайбель выступил с программой «Садомазохизмы для ударных и щипковых», после которой критики просто рассыпались в похвалах. Взошла новая звезда. С тех пор успех сопутствовал Вальдвайбелю.

Вначале, правда, Флоренцо чувствовал себя в роли композитора не слишком уютно. Не из-за того, что у него не было музыкального слуха, нет, скорее потому, что его подлинное призвание – лирическая поэзия – казалось ему теперь еще более недоступным, чем в приснопамятные времена заточения в затхлых лабораториях фирмы Харланд&Фишер.

Но доводы его первооткрывателя, которому перепадала часть гонораров, сами гонорары и привычка к успеху быстро излечили Вальдвайбеля от любви к поэзии. К тому же он осознал, что небогатая литературная фантазия (вряд ли годная на то, чтобы вознести его на поэтический Олимп) подлинный кладезь для его композиций – он придумывал такие названия, что коллеги чуть не лопались от зависти. Несколько лет назад он изобрел специальный тромбон, к корпусу которого крепились маленькие острые крючки. Для этого инструмента он написал «Трепанацию для шестнадцати бородатых тромбонистов с демонстрацией естественного контрапункта». Вальдвайбель посвятил композицию земле Тироль (да и где еще можно было найти шестнадцать бородатых тромбонистов) к 150-летию восстания 1809 года. Когда тромбонист дул в тромбон, крючки впивались в бороду и вырывали клочки волос, вследствие чего тромбонист непроизвольно отрывался от инструмента и испускал истошный вопль. Чем ниже был звук, издаваемый тромбонами, тем сильнее страдали бороды музыкантов и тем выше становились их крики. Это, объяснял Вальдвайбель в концертной программке, и есть естественный контрапункт.

В 1965 году, к двухсотлетию премьеры «Орфея» Глюка, Вальдвайбель подготовил еще один сенсационный проект. Он попросил знакомого с нотной грамотой приятеля выписать все ноты, из которых состоит знаменитая ария „Che farò senz'Euridice“. Из нот, которые Глюк не использовал (самых высоких, самых низких и пары тонально-чужеродных посредине) он соткал композицию невиданной прежде алеаторической мощи, своего рода негатив арии Глюка и назвал ее «Оттиск Кристофа Виллебальда в снегу, покетсайз-концерт для шевалье».

От приписываемого ему авторства оратории для кошачьего органа (двадцать семь связанных вместе кошек, отсортированных по высоте голоса или, вернее, мяуканья, приторочиваются к клавиатуре так, что после нажатия клавиши в хвост определенной кошке вонзается игла, благодаря чему удается извлечь поистине волшебные аккорды) под названием «Оммаж Эрнсту Теодору Амадею» Вальдвайбель решительно отказывается. Вероятно, заметил он однажды в кругу друзей, эта подделка ничто иное, как мелочная месть пианиста Сагассера, о котором с тех пор никто ничего не слышал.
Subscribe

  • -8-

    Спустя примерно десять лет работы земельным судьёй в Мюнхене I, сначала в малой, затем в большой уголовной палате, потом в гражданской, Вильгельм…

  • -7-

    Госпожа Фабер — фройляйн Фабер, она гордилась этим обращением — пела в церковном хоре. Несмотря на то, что она постоянно брала на четверть тона выше…

  • -6-

    Художник Рольф и Зегельман Хайнц показали управдому нового владельца салфетку. — Нам разрешили забрать кровать, — сказал Рольф. — Оо-кей, — ответил…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments