rosendorfer (rosendorfer) wrote,
rosendorfer
rosendorfer

Categories:

Китаец Шмитт

В приемной директора сидела Эта Шмит (позже она вышла замуж за некоего Дерендингера, но за глаза ее звали по-прежнему Эта Шмит). Закупщик Шмид был предельно невзрачен и выделялся лишь буквой «д» на конце фамилии – особенность, акустически, однако, неразличимая. 25 лет назад Шмид пришел учеником в отдел закупки и уже тогда выглядел столь же безлико и безвозрастно, как сейчас, разве что волос на голове у него с течением времени поубавилось. Он давно работал охранником на складе, но так и остался Закупщиком Шмидом. Начальника отдела продаж прозвали Красный Шмидт, из-за ярко-рыжего цвета волос. Теперь он поседел и не уставал повторять, что его прозвище никак не связано с политическими убеждениями. У каждого из Мюллеров, Майеров и Хуберов тоже находились отличительные черты: Мюллер-Мышь (из-за маленьких глазок), Лысый Мюллер, Хромой Мюллер, Майер-Понедельник (ему казалось ужасно потешным ходить по понедельникам из кабинета в кабинет и, потирая руки, повторять «Слава Богу, наконец-то опять понедельник!»), Майер-Нос, Однорукий Майер, Ежик-Хубер (из-за прически), Красавец Хубер, Раскрасавец Хубер, Гете-Хубер (несколько лет назад во время загородного пикника он решился прочесть собственное стихотворение, донельзя серьезное, что сослуживцы встретили дружным хохотом) и Кролик-Хубер (заводчик). Сколько Шмидов, Шмидтов, Майеров и Мюллеров состояло в анонимной, грязной и непостоянной армии, вкалывающей внизу, в заводских цехах, знал только компьютер в бухгалтерии. Майер-Нос, Мюллер-Мышь и прочие работали в администрации. Они были служащими. Как и Китаец Шмитт.

Китаец Шмитт – сухопарый верзила, чья почти лысая голова напоминала поставленное на тупой конец яйцо. Одевался он неброско, но аккуратно, на голове носил огромную кепку, которая часто сползала с макушки на затылок и становилась похожа на голубой нимб. «За мужчину такого типа, - теоретизировала конторщица Кнехт, - любая мать мечтает выдать свою дочь. Только вот дочери упираются.» Но видимо не все - Китаец Шмитт был женат. Но то, как выглядела его жена, кем она работала, как и любые другие подробности частной жизни Китайца Шмитта были тайной за семью печатями. То, что у Шмитта есть шестнадцатилетняя дочь, конторщица Кнехт услышала в бухгалтерии, случайно. Тогда же она записала и дату его рождения – 24 февраля. В следующем году 24 февраля выпало на субботу, но конторщица Кнехт ничего не забывала, так как аккуратно вела настольный календарь. И когда еще год спустя Китаец Шмитт пришел на работу, он первым делом увидел букет цветов на своем столе и конторщицу Кнехт, выводящую "Happy Birthday to You…" Остальные шесть сотрудников старательно подпевали. По лицу Китайца Шмитта можно было решить, что конторщица Кнехт произнесла что-то типа: «Наш трудовой коллектив посовещался и решил попросить вас снять штаны.» Собрав последние силы, он заставил себя улыбнуться и обменялся рукопожатиями со всеми коллегами, что далось ему нелегко. Руку он протягивал, не сгибая в локте, чтобы избежать ненужного сближения, особенно с конторщицей Кнехт, чья страсть к дружеским поцелуям была общеизвестна.

У Шмитта невозможно было выведать ничего: живет ли он в двух- или трехкомнатной квартире, куда он ездил в отпуск, где учится дочь, как в семье с деньгами или со здоровьем – словом то, что обычно интересует людей, годами сидящих рядом в одном и том же кабинете. Шмитт не участвовал в корпоративных выездах на природу и даже не ходил вместе с сослуживцами на Октоберфест. Когда начальник отдела – Красный Шмидт – справлял пятидесятилетний юбилей и выпивать в качестве исключения начали уже с половины четвертого, Китаец Шмитт опрокинул в себя стакан пива, подошел к (уже изрядно обцелованному конторщицей Кнехт) шефу, слегка поклонился, сказал «Позвольте выразить наилучшие пожелания...» и – как всегда в 4.10 – надел на голову свою тарелку и был таков. Остальные семеро в отделе «Продажи/Германия I» давно были друг с другом на «ты», и только Китаец Шмитт продолжал всем выкать.

Твердо знали о нем только одно: Китай. Он был в Китае. Он знал китайский. Об этом он порой рассказывал. Фирме от этого пользы не было, так как если в отдел «Экспорт/Азия» и приходили письма из Китая, то они были написаны по-английски или даже по-немецки.

Одна из сослуживиц, теперь уже вышедшая на пенсию, говорила: «Китаец Шмитт вовсе не высокомерен, как все считают. Он и рад бы быть дружелюбным, просто не умеет.» И добавляла: «Он слишком хорош для этого мира». Она явно испытывала к Шмитту материнские чувства, но ее высказывания мало кто принимал всерьез.

Когда Шмитту исполнилось шесть – это вычислила конторщица Кнехт – он вместе с родителями уехал из Германии в Шанхай. Там они жили около пяти лет. Затем – хотя вокруг бушевала война – семья вернулась в Германию. Как и почему, об этом Китаец Шмитт не рассказывал. Он вообще не рассказывал о себе, только о Китае и китайцах.

– Так у вас поди и китайских безделушек полно? – спросила конторщица Кнехт как-то раз, когда Китаец Шмитт описывал подробности празднования китайского нового года. Фонтан шмиттовского красноречия моментально иссяк.
– Нет, - сухо ответил он.
– А вы поедете туда еще раз? – продолжала наседать конторщица.
– Нет, - сказал он еще суше и вернулся к своим бумагам.

***

У Майера Понедельника случилось несчастье. Понедельник был во многом полной противоположностью Китайца Шмитта – о его жизни сослуживцы знали всё до последних деталей. На следующий день после трагедии Понедельник ходил из отдела в отдел и живописал ужасные подробности. До своего рабочего места он в тот день так и не добрался.

Первый грозный предвестник будущей беды – узкий ручеек на кухонном полу возле стиральной машины - был замечен в половине четвертого тещей Мейера, почтенной старушкой по фамилии Пойнтфогель. Она жила за городом, в Пфарркирхене, но время от времени навещала дочь в Мюнхене. Что имело плюсы и минусы: Майерам приходилось потесниться, зато после ее отъезда квартира просто блестела – теща была помешана на чистоте.
– Моя жена тоже очень аккуратна, - рассказывал Майер, - но по сравнению со своей матерью она – чистейший поросенок.
– Забавно, - заметила практикантка Кристина.
– Что тут забавного? – спросил Понедельник.
– По идее, - объяснила Кристина, - чистейший поросенок должен быть грязнейшим поросенком. Ну или наоборот. Как-то так.
Майер продолжал свой рассказ: теща, чистюля по природе своей, немедленно взяла тряпочку и вытерла ручеек, имевший, что бросилось ей в глаза, красноватый оттенок. В 15.45 теща еще раз заглянула на кухню и снова увидела на прежнем месте ручеек, уже в два раза шире.
– Кошка, - покачал головой Понедельник, - с того момента на кухню не заходила, хотя там стоит миска с ее кормом. У животных хорошо развито шестое чувство. Не то что у нас.
И затем появился странный запах. Одновременно пахло чем-то горелым и тухлым. К стиральной машине никто не принюхивался, так как решили, что виной всему – обувной шкафчик в спальне.
– Дело в том, что он стоит у той же стены, что стиральная машина, но с другой стороны. Понимаете? – Понедельник схватил лист бумаги и принялся рисовать. – Вот кухня. Вот спальня. Вот стена между ними. Ясно?

Взволнованная теща вынула из обувного шкафчика всю обувь и опрыскала каждую пару специальным дезодорантом. Никакого эффекта. Запах не исчез. Около 16.20 на кухню зашла дочь Майера Корнелия, чтобы достать из холодильника кока-колу и обнаружила, что ручеек превратился в огромную лужу, растекшуюся уже на пол-кухни. Кроме того она услышала странный звук. «Как будто будильник икает». Понедельник рассмеялся:
– Как будто будильник икает. Если бы не разразилась катастрофа, я бы нашел это описание крайне смешным. Надо же. Как будто будильник икает.
В 16.35 Понедельник переступил порог своей квартиры и увидел, что теща ползает на коленях по кухне, вооруженная на сей раз ведром и половой тряпкой, и вытирает красноватую лужу. «А откуда дым?» - хотел спросить Понедельник, но успел произнести лишь «А отку...» и в этот самый момент...
– Оглушительный взрыв. Желто-зеленая вспышка. Теща... мы и понятия не имели, что она носит парик. Стекла на кухне, конечно, выбило, парик вылетел из окна и приземлился на балконе дома напротив. А там живет старик Оберкноллер, садовник-энтузиаст. Он выращивает на балконе помидорную рассаду. Оберкноллер выскочил на балкон с ружьем и начал палить. Он принял седой мелированный парик за голубя. Но это еще цветочки. Вся посуда вдребезги. На стенах (месяц, как покрасили) – чистый Пикассо. Я сам – будто вынырнул из канализации. А стиральная машина выплевывала белье – штуку за штукой, очередями. И оно летело через весь коридор в гостиную. Повсюду красноватые склизкие носки, трусы, полотенца - на вешалках, на полках, даже на фикусе. И инфернальный запах... нет, перед обедом я не буду уточнять, чем именно пахло. Просто катастрофа. И вдобавок картина...

На картине изображены, теперь уже: были изображены родители госпожи Майер – Конрад и Роза Пойнтфогель в день их бракосочетания в 1927 году. Рядом с новобрачными стояли подружки невесты – ее племянницы Хайдрун и Зигрун, а также такса по кличке Леший. Конрад Пойнтфогель был лесничим и отказался позировать без собаки. Лесничий, позже старший лесничий Пойнтфогель преставился в 1966 году. Леший пал жертвой ожирения уже через два года после свадьбы. Племянница Хайдрун вышла замуж за банковского служащего, променяла его в 1946-м на солдата союзнического контингента, уехала с ним в Америку, в 1956-м была выставлена за порог, вернулась в Баварию, увлеклась сперва румынским жонглером, а затем крепкими спиртными напитками и стала в 1972-м первой, кто спрыгнул с едва построенной телевышки в Олимпийском Парке. Ее сестра Зигрун всю жизнь преподавала в сельской школе, а замуж так и не вышла. Госпожа же Роза Пойнтфогель и была той самой тещей, по парику которой садовник-энтузиаст Оберкноллер открыл огонь на поражение.

Картину трудно было узнать. Плотная струя едкой жижи угодила прямо в голову лесничего, вторая уничтожила таксу. Разлетевшиеся во все стороны брызги оставили глубокие борозды на лицах невесты и ее подружек. «Боже мой! Боже мой!», - взвыла теща. Она приняла осквернение картины так близко к сердцу, что даже забыла о потерянном парике.
– И. конечно, виноваты во всем были мы, точнее, я, - вздохнул Понедельник. – «Если бы я оставила картину в Пфарркирхене», - рыдала теща, - «если бы я отдала вам вместо нее «Крейсер Тирпиц во льдах» или даже «Мать художника» Дирера, любимую картину деда... но нет. Нет. Вам понадобилась картина с нашей свадьбой. Да чтоб вас черт...» «Не сквернословьте, матушка», - воскликнул я. Но она права: картина выглядит ужасно. Разве что раму еще можно использовать.
– Но из-за чего? – спросила конторщица Кнехт.
– Что из-за чего? – не понял Понедельник.
– Из-за чего взорвалась стиральная машина?
– Понятия не имею, - пожал плечами Понедельник. - Иногда стиральные машины взрываются, и все тут. Рок.
– Могу я, - тихо спросил Китаец Шмитт, - взглянуть на картину?

***

Так впервые у одного из сослуживцев появился шанс пообщаться Китайцем Шмиттом вне службы. Любопытный Понедельник предложил занести картину Китайцу домой, но тот сказал, что разумнее будет, если он сам зайдет к Майерам – вдруг картину действительно не спасти (во что он, правда, не верит), тогда и забирать ее не имеет смысла.

Ровно в четверть восьмого, как и было договорено, Китаец Шмитт позвонил в дверь. На нем в этот раз была не кепка, а клетчатая шляпа. «Явно неудачная модель, купленная на распродаже. К тому же ему велика. Но это его заботы, не мои. Лишь бы он реставрировал мне картину...» - на следующий день Понедельник собрал коллег вокруг себя и рассказывал, не упуская ни малейшей детали:
– Хотя мы специально договорились, что встретимся после ужина, чтобы избежать хлопот и все такое, жена моя, конечно, выставила пару закусок. Я откупорил бутылку коллекционного мозельского. Чтобы не говорили потом. Ровно в 7.15 звонок. Телевизор, конечно, сразу выключили, чтобы не прослыть вульгарными простаками. Он осмотрел картину, то есть я снял ее со стены, а он достал лупу и внимательно исследовал, тихо посвистывая. «Хочу попытаться», - сказал он в конце концов и собрался сразу уйти, но я быстро достал мозельское и усадил его за стол. «По стаканчику, пока моя жена упакует картину...» и так далее. Бокал вина он выпил, а к закуске так и не притронулся. «Если позволите спросить, - поинтересовался я, - связано ли то, что вы реставрируете картины, с вашим пребыванием в Китае?». «И да и нет», - ответил он. Его родители эмигрировали в Китай в 1935-м. Отец был художником, не очень известным, да и то – с фамилией Шмитт прославиться мудрено. «Почему именно в Китай?»- спросил я. «Вариантов тогда было не очень много», - объяснил он, - «Китай казался самым удобным. И дешевым.» Тут я заметил, что задел его больное место. Хотя ему тогда было 5 или 6 лет. Он не хотел об этом говорить. «В Шанхай», - добавил он, - «уехали тогда многие немцы, - он как-то странно интонировал это «немцы», - «несколько тысяч. Целая колония.» «Да?». – удивился я, - «А я и не знал.» «Об этом почти никто не знает», - вздохнул он. Вот. Ну и там в Шанхае с торговлей картинами, конечно, было глухо. И его отец взялся за реставрацию. В том числе китайских старинных вещиц. Благодаря чему семья удержалась на плаву. Порой он даже лучше зарабатывал, чем в бытность художником. После возвращения в Германию отец так и остался реставратором; сын у него учился, а потом и помогал. Но только, так сказать, в качестве хобби. «А почему, если позволите спросить, ваши родители вернулись в Германию?» - «Длинная история», - ответил он, - «а мне уже пора», взял сверток под мышку и раскланялся. «Я, конечно, заплачу», - сказал я напоследок, - «любой труд должен быть вознагражден». Чтобы не говорили потом. «Договоримся», - кивнул он. – «Мне такая работа в радость. С тех пор, как умер отец, возможностей почти нет. Возместите мне расходы на краски и довольно.»

Через неделю Китаец Шмитт зашел во время обеденного перерыва в кабинет Понедельника.
– Есть проблема, - сказал он, - лицо вашего тестя на картине сильно повреждено. Лицу вашей тещи тоже, конечно, досталось, но я имел честь видеть ее, когда забирал у вас картину и позволил себе запомнить, как она выглядела и попытался представить, какой она была в юности. Чтобы восстановить лицо, понимаете? А вот что делать с вашим тестем? Может быть остались фото того времени? То же относится к подружкам невесты. С таксой легче всего. Она выглядела, я полагаю, как такса.

Так как старушка Пойнтфогель, еще не оправившаяся от удара, но уже обзаведшаяся новым париком, к тому времени вернулась в Пфарркирхен, Понедельнику пришлось написать ей письмо. Действительно, нашлась старая фотография лесничего, даже с таксой. Запечатлевать себя без собаки старик, похоже, не позволял. Фотографий племянниц, увы, не обнаружилось. Понедельник сказал, что он доверяет вкусу Шмитта - роли это не играет, с той ветвью семьи они давно уже не поддерживают отношений.

***

– Странно, - сказал директор Вальтер, - в Китай? В 1935-м? Но еще страннее: обратно в Германию в 1942-м, посреди войны? Как им вообще удалось добраться в 1942-м из Китая в Европу?
– Не знаю, господин директор, я не спрашивал, - ответил Понедельник. Они сидели за накрытым столом в ресторане, кухней которого руководство завода по праву гордилось. Обычно Майер, как и все, питался внизу, в столовой. В ресторане потчевали высокое начальство, там же устраивали обеды для гостей. Вот и сейчас за столом расположилась японская делегация, которой директор Вальтер показывал с утра завод. Понедельник, задействованный в интересующем японцев проекте, сопровождал гостей и порой, по просьбе директора, разъяснял те или иные детали. «На обед пойдете, конечно, с нами», - милостиво пробасил директор.

Понедельник чувстовал себя так, как будто его повысили по службе. Хотя он знал, что уже завтра будет вместе со всеми протягивать внизу свои талоны, и что подобная манна небесная следующий раз свалится на него нескоро, он держал себя в ресторане, как завсегдатай – не забывая, конечно, выказывать уважение директору. Подлинным триумфом для Майера стал даже не сам обед, и не то, что он продлился до половины четвертого (что, конечно, засчитывалось как рабочее время) а случайная встреча с практиканткой Кристиной. «Скажи там внизу», - свысока бросил Понедельник, - «мне нужно (нужно!) сегодня в ресторан. Могу задержаться. Я с директором и японцами. Если что-то срочное, пусть меня позовут.» Как большой, так сказать. Ничего срочного, конечно, не случилось. Таких работяг, как Понедельник, срочное вообще обходит стороной.

Японцы чирикали о делах. Директор Вальтер скучал. Один из старших инженеров пичкал японцев технической информацией – в самых общих чертах, конечно, с азиатами надо быть настороже. Инженер и по-английски говорил лучше Вальтера. Желая развлечь хмурящегося директора, Понедельник вспомнил о Китайце Шмитте.

***

– Вы и понятия не имеете, - рассказывал Вальтер на следующий день юрисконсульту Юстену, - что за удивительные люди у нас тут работают. Вчера случайно узнал – вам-то, конечно, неизвестно, да и откуда, при нашем-то штате – что? Да, пожалуйста, лосося, но без салата и сухое 88-го года, как всегда – что я хотел сказать? Ах, да, доктор Юстен, я больше не ем салат. Обратил внимание, что меня от него ужасно пучит... уже несколько лет. Вас тоже? Нет? А мне было не сложно отказаться от салата. Я всегда повторяю: организм сам знает, что для него полезно, а что... Нет, не 89-го, 88-го, пожалуйста, да, хорошо, и без салата! – да. Что я хотел сказать? Ах да, представьте себе: у нас на фирме есть человек в каком-то отделе, - не рабочий, управленец, забыл, как его зовут. Распространенное имя. Мюллер. Или Майер, как-то так. Коллеги его зовут Китаец Мюллер. Или Майер. Так он знает китайский! Настоящий китайский! Представьте себе! Письменно и устно. Ужасно интересно. Сидит там – спасибо, поставьте сюда, теперь правильное, 88-го. Ну я же просил: без салата. Заберите его сразу – сидит там внизу среди всех этих пешек, в толпе, занимается бог знает чем, но знает нечто, о чем ни вы, ни я, да и и вообще почти никто во всем городе, если не стране, понятия не имеет. Ну разве что синологи в университете. Впечатляет? Сидит, обычный служащий, не синолог, никто – и вдруг знает китайский. Я должен его как-нибудь вызвать к себе, пусть мне что-нибудь покажет – иероглифы и так далее. Сидит, корпит над какой-то мутью, расчет закупочных цен или прочая дребедень, обезличенно, в этой ораве – и знает китайский! Жаль, что фирма не может это использовать. Я уже подумал было, но ... Китай ... нет, никак. Даже если оттуда и пишут, то на английском. Но он должен ко мне разок подняться, нарисовать иероглифы хотя бы. Ужасно любопытно. И это еще не все – да! Принесите еще одну. Но 88-го, не 89-го.... возьмете десерт, доктор Юстен? Мне чашечку кофе, будьте любезны - еще не все: он реставрирует картины! Представляете: знает китайский и реставрирует картины! И сидит внизу в каком-нибудь отделе закупки. Анонимно в стае канцелярских крыс. И складывает цифирки. За этим стоит судьба, скажу я вам. Готов биться об заклад: судьба. Люблю такие фортели. Мне сказали, что его увезли в Китай ребенком. И самое странное – слушайте, я специально запомнил, я падок до подобного – в 1935-м он эмигрировал в Китай... с родителями, конечно, ему тогда было пять или шесть лет, а в 1942-м вернулся в Германию. Как это вообще возможно? В 1942-м в Германию? В разгар войны? За этим стоит судьба. 1942! Из Китая! Там же Россия посредине. Очень странно. Должен его вызвать к себе как-нибудь. Ужасно любопытно.

***

Примерно через десять дней Китаец Шмитт подошел к Понедельнику в столовой и сказал:
– Вроде бы готово. Вы не заняты сегодня вечером?
– Я заберу картину сам, господин Шмитт, - воскликнул Понедельник, - вы и так уже приложили...
– Нет, нет, - быстро возразил Китаец, - лучше я принесу. В семь?

Ровно в семь он стоял перед дверью, держа под мышкой картину, завернутую в старые газеты и закутанную поверх в одеяло. Майеры с нетерпением ждали результата. Старушка Пойнтфогель в новом парике приехала по такому случаю из Пфарркирхена.
– Давайте же посмотрим, - сказал Майер, уселся на диван и разлил коллекционного мозельского. Китаец Шмитт аккуратно развязал узел веревки, как будто она представляла невероятную ценность, смотал веревку в клубок и спрятал в карман. Затем он снял одеяло, сложил его и положил к своим ногам. Потом он осторожно сорвал газетную обертку, скомкал ее и задумался, не зная, видимо, как с ней поступить.
– Я выброшу, - сказала госпожа Майер, взяла у Китайца бумажный ком и пошла на кухню. Из-за этого она увидела отреставрированную картину чуть позже остальных.

Старушка Пойнтфогель ударилась в слезы. Понедельник сказал:
– Хм... как-то...
Его дочь Корнелия дико захохотала. Тут из кухни вернулась госпожа Майер, посмотрела на картину и воскликнула
– Ой, папа выглядит, как вылитый граф Дракула. Ой.

– Неловкая ситуация, - рассказывал на следующий день Понедельник, - он сидел, как мокрая курица. Он даже не решился притронуться к мозельскому. Но тесть на картине действительно напоминал Дракулу. Вот такенные зубы. А теща? Как будто она перележала в солярии. А такса? Орел на четырех лапах, а не такса. Лица подружек невесты он явно откуда-то срисовывал... возможно, с рекламного буклета «Сковороды и противни».

Китаец Шмитт долго мялся, но затем все же выпил бокал мозельского. Он непрерывно исторгал извинения, перемежаемые просьбами дать ему возможность исправиться, объяснял, как и почему так вышло. Майеры не понимали ни слова. В конце концов Понедельнику пришлось утешать Китайца, скрипя зубами, он снова упаковал картину, пообещал отыскать еще несколько старых фотографий и проводил гостя.
– Честное слово, я боялся, что он натурально сверзится с лестницы, - вздыхал Понедельник.
– Тогда бы и раме настал трындец, - кивнула конторщица Кнехт.

***

– Его зовут Китаец Шмитт, - сказал юрисконсульт Юстен.
– Точно, - обрадовался директор Вальтер.
– Моя секретарша опросила всех начальников отделов, нет ли у них сотрудника с прозвищем Китаец и тэ дэ. Нашелся лишь один: Шмитт.
– Да, да, я вспомнил. Китаец Шмитт!
– В Шанхае тогда, - сказал Юстен, - в тридцатых годах, то есть после 1933-го, образовалась колония немецких евреев.
– Ох! – воскликнул директор.
– Да. Многие евреи тогда эмигрировали в Китай. Там издавались немецкие газеты, открылся немецкий театр. С оркестром, с певцами: они ставили оперы и оперетты.
– Вероятно, «Страну улыбок»1, - предположил Вальтер.
– Я попросил принести мне личное дело этого Шмитта. Его зовут Иоахим.
– Вовсе не еврейское имя, не так ли?
– Отнюдь. По происхождению. Библейское.
– Серьезно? Ах ну да. Иоаким и Анна.
– Отца Китайца Шмитта звали Израэль. Израэль Шмитт.
– Но почему они вернулись в 1942-м назад? Ведь это же тогда чистейшей воды самоубийство. В 1942-м!
– Потому что выяснилось, что тот Шмитт вовсе не был евреем. Его просто звали Израэль. Прихоть отца.
– Дурацкая прихоть. Представьте себе, Ваш отец решил окрестить вас Израэлем... Можно вообще кого-то крестить таким именем? Вероятно, щекотливый церковно-правовой вопрос...
– Семья добралась на нейтральном судне из Шанхая в Южную Америку. И оттуда на другом нейтральном судне назад в Германию. С того момента, как еврейская колония в Шанхае прознала, что Израэль Шмитт вовсе не еврей, от него все отвернулись. Никаких заказов... У него не было другого выхода...
– Откуда вы все знаете?
– Из его автобиографии. Она приложена к личному делу.
– Вот видите, я же говорил: судьба! – Нет-нет, салат можете сразу забрать.

***

В первый раз Китаец Шмитт работал над картиной десять дней. Второй раз ему понадобилось три недели. В третий – больше месяца. Сослуживцев Понедельник держал в курсе дела. Лишь в присутствии самого Китайца Понедельник молчал, как рыба. Шмитт не замечал, что за его спиной хихикают. Такие, как Шмитт, вообще никогда подобного не замечают.

– Когда Шмитт во второй раз принес картину, - излагал Понедельник, - моя теща подумала, что она это ее муж, а ее муж – она. Понимаете? Нет? ну то есть тесть на картинке был вылитая теща. Только с очень длинными ушами. А теща походила на тестя, у нее даже был намек на бороду. Это были, объяснил Китаец, перетемненные тени. У подружек невесты выросли собачьи головы, а такса напоминала дикого кабанчика, почему-то шестиногого. «Стало еще хуже», - воскликнул я, и Китаец чуть не расплакался. Тогда я взмолился: «Оставьте вы это дело, Христом Богом прошу, кто знает, что получится, если вы и дальше будете так...» - я чуть не сказал «халтурить», но успел исправиться на «возюкаться». Но и это его задело. «Нет! Нет!», - закричал он, - «Вы правы. Теперь я сам вижу. Дайте мне еще фотографий...», но у нас их больше не было, тогда не так много фотографировались и «Вероятно, я переборщил с тенями» и так далее. Моя теща, не такая сдержанная, как я, заметила: «Одно хочу я вам сказать, такой краснорожей я в девичестве не была. Чистый индеец! Попрошу!»

Третий раз Китаец Шмитт донес картину лишь до входной двери. Он даже не решился позвонить – прислонил ее к стенке и убежал. На следующий день Понедельник зашел в отдел «Продажи/Германия I» и вызвал Шмитта на разговор. Все сослуживцы были в курсе событий. Но Понедельник не был неотесанным мужланом. «Выйдите на минуту вместе со мной», - учтиво сказал он. Китаец встал и поплелся за ним, как на казнь.

– Он сделает из него отбивную, - закатила глаза практикантка Кристина.
– Не думаю, - возразила конторщица Кнехт, - скорее он подаст на него в суд.
Все прислушались.
– Ударов я не слышу, - заметил счетовод Крумбхольц.
– Возможно, он его уже задушил, - предположила Кристина.
– Тогда Понедельник получит пожизненное, - вздохнула конторщица Кнехт.
– Зависит от того, - сказал счетовод Крумбхольц, - что на картине. Если то, что он описывал, то это будет истолковано, как смягчающее обстоятельство. Состояние аффекта.

Дверь открылась. Китаец Шмитт вошел в кабинет. С опущенной головой он направился к своему столу. Атмосфера была, как перед грозой. Каждый знал, что все знают... но никто не решался проронить хоть слово. После обеда конторщица Кнехт прошмыгнула к Понедельнику.
– Ну и как выглядела картина?
– Когда-нибудь, - серьезно ответил Понедельник, - надо ставить точку. Так я ему и сказал. Когда-нибудь, сказал я, наступает момент, когда люди теряют чувство юмора. И еще я сказал: да, вы, наверное, и китайского-то не знаете вовсе.
– А картина? – спросила конторщица Кнехт.
– Картина? Картину можно теперь в лучшем случае использовать, как учебное пособие «Внутренние органы алкоголика». Тещу окружает мистический ореол, а тесть внезапно облысел и пустил фонтанчик, что твоя рыба-кит. Лица племянниц приобрели сине-зеленый оттенок, а такса выглядит так, как будто пролежала четыре недели в рассоле... Бедная теща потеряла дар речи и только отчаянно жестикулировала.

***

Примерно через полтора года директор Вальтер собрался в Китай. По служебной надобности. Наклевывались деловые контакты, а кроме того почти все знакомые Вальтеров уже побывали в Китае. «Сегодня, если ты не был в Китае», - не раз вздыхала за завтраком господжа Вальтер, - в определенных кругах на тебя уже смотрят, как на изгоя. Даже сын Гиллингсенов уже был в Китае. А ведь он всего лишь начальник филиала.». Через Гонконг, где завод имел представительство, которое давно пора было проинспектировать, в Кантон, затем в Шанхай, в Пекин, на обратном пути с визитом вежливости к давним японским партнерам... Совет директоров одобрил командировку без единого звука, тем более, что Вальтер намекнул на возможный китайский заказ... в объеме, скажем, два ми... Поездку госпожи Вальтер, естественно, тоже оплачивал завод.

За пару дней до отъезда, в суете подготовки, директора Вальтера вдруг осенило.
– Госпожа Дерендингер, - позвал он секретаршу, - зайдите ко мне. У нас же есть – кто мне об этом рассказывал? Забыл... да, память уже не та... у нас есть работник, который знает китайский!
– Понятия не имею, - ответила секретарша.
– Точно есть. Кто-то мне рассказывал. Работник, знающий китайский. Если бы вспомнить, кто мне рассказывал. За едой. Точно помню. Я ел лосося. Но с кем?
– С тем, кто знает китайский? – предположила секретараша.
– Да нет. – вздохнул директор. – Просто мне пришла в голову идея. Если уж у нас есть такой тип, не разумно ли было бы взять его с собой?
– Не думаю, что у нас есть кто-то, знающий китайский, - покачала головой секретарша.
– Есть, есть, - не сдавался директор. - Вы поспрашивайте людей.

Секретарша, конечно, никого спрашивать не стала. Подарить какому-то раздолбаю командировку в Китай? Практически три дополнительные недели отпуска! Но директор Вальтер не сдавался, хотя и несколько отступил от своего плана взять «упомянутого китайца» с собой:
– ...слишком дорого, к тому же принимающая сторона, как известно, очень ранима. Подумают, чего доброго, что мы не доверяем их переводчикам...но все-таки я хотел бы поговорить с ним до моего отъезда. Его зовут, кажется, Майер. Или Хубер.
– Угу, - вздохнула секретараша, теперь, однако, более расположенная к поискам.
– А может быть Мюллер или Шмидт, - уточнил директор. - Если бы только вспомнить, кто мне о нем рассказывал. Знаете... пусть бы он мне хотя бы нарисовал иероглифы для М и Ж. И еще я слышал, что в Китае постоянно подают салат, а меня от него пу... Понимаете? На всякий случай. Чтобы избежать неловких ситуаций.

На следующий день – до отъезда оставались считанные часы – директор Вальтер вспомнил, что об «упомянутом китайце» ему рассказывал юрисконсульт Юстен. Тот был болен. Секретарша позвонила ему домой.
– Китаец Шмитт, два «т» на конце, - прокашлял в трубку простуженный юрисконсульт.
Дальнейшее было делом техники. Запросили отдел кадров, который и сообщил, что Китаец Шмитт уволился с завода около полутора лет назад.
– Ну и ладно, - махнул рукой директор Вальтер, - моя жена уже взяла у младшего Гиллингсена шпаргалку. Там написаны иероглифы для М и Ж.


1 - оперетта Франца Легара (1927), действие которой происходит в Китае.
Subscribe

  • -8-

    Спустя примерно десять лет работы земельным судьёй в Мюнхене I, сначала в малой, затем в большой уголовной палате, потом в гражданской, Вильгельм…

  • -7-

    Госпожа Фабер — фройляйн Фабер, она гордилась этим обращением — пела в церковном хоре. Несмотря на то, что она постоянно брала на четверть тона выше…

  • -6-

    Художник Рольф и Зегельман Хайнц показали управдому нового владельца салфетку. — Нам разрешили забрать кровать, — сказал Рольф. — Оо-кей, — ответил…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments